Беседы и размышления
Начинаю читать «Беседы и размышления» Кьеркегора в переводе Алексея Лызлова. Это сборник религиозных текстов 1847–1849 годов, в которых Кьеркегор говорит уже не через псевдонимы, а напрямую о вере, страдании, человеке перед Богом и христианской жизни.
От Переводчика
Книга начинается с вводного слова [[Алексея Лызлова]]
Вот хороший фрагмент:
«Радость, о которой здесь говорится, не отменяет страдания, равно как не служит способом забыться на время, — нет, она может быть найдена в самом сердце страдания, проживаемого трезво и прямо. Обретение этой радости — это преображение страдания, — которое, как и Преображение, бывшее на горе Фавор, является не столько изменением преображаемого, сколько даванием видеть его: невыносимый жизненный тупик оказывается путем; неподъемная тяжесть — благим и легким бременем. Свет светит тогда и во тьме страдания — «и тьме его не объять»; «жизнь жительствует» и «в сени смертной».» (Сёрен Кьеркегор, p. 9)
Меняется не сам мир, ситуация, а наша точка зрения. Мир есть и будет таким. Всё идёт своим чередом. Но мы должны его понять.
БЕСЕДЫ РАЗНЫХ ЛЕТ
Предисловие
«Рушится система ценностей, и более всего теряет ценность сам человек — и в своих собственных глазах, и в общественном сознании. Человек как личность, человек как индивидуум, человек как образ и подобие Божие — все это обесценивается. Одновременно с этим происходит и еще один процесс — все обессмысливается. Мир был осмыслен, потому что в мир пришло Слово Божие, Божественный Логос. Слово стало плотию и начало властвовать в человеческом обществе. Им сформировано человеческое сознание последних двух тысячелетий. Христианство осмыслило человеческое существование на Земле, подняло ценность человека на такую высоту, которой не было никогда до этого в мире.» (Сёрен Кьеркегор, p. 16)
«Сейчас же происходит обратный процесс, он идет обвально, катастрофически вниз. Человек потерял веру, а значит, и смысл, и всякую ценность, потому что если человек не связан с Богом, то он ровно ничего не стоит. В этом случае человек — это только механизм, только инструмент или винтик, работающий в общей машине ради определенных благ и удовольствий. Это в свое время заметил Кьеркегор. Он писал: «Фактически существуют руководства в каждой области, и скоро во всем мире образование будет состоять из заучивания наизусть большего или меньшего количества примечаний и толкований. Успех человека будут оценивать по его способности выбирать факт из множества других фактов, как печатник выбирает букву из кассы для набора, и не важно, что он не знает значение этих фактов» («Современный век»). Знание заменяется информацией. Культура познания, в которой человек пытается искать и выражать самые глубокие смыслы, заменяется культурой развлечений, удовольствия, потребления. Это то, что происходит на наших глазах, — пришествие пустоты в мир.» (Сёрен Кьеркегор, p. 16)
Это важно, потому что прямо относится к нашему времени в целом и каждому из нас лично.
«Патрик Гардинер: «Люди знают, что должны сказать, но не придают значения своим словам. Это сопровождается склонностью идентифицировать себя с такими аморфными и абстрактными единствами, как «человечество» и «общество». Таким образом, человек полностью освобождается от какой-либо индивидуальной ответственности за свои мысли и слова. Грубо говоря, человек находит убежище в толпе: «Каждый может иметь точку зрения, но им нужно собраться в толпу, чтобы она появилась» (С. Кьеркегор. «Современный век»)» (Сёрен Кьеркегор, p. 17)
И дальше очень точно про современную церковь:
«Церковь — может быть, единственное место, которое до конца наполнено содержанием, Она — хранительница Истины. Но через нас пустота пытается проникнуть и сюда и обессмыслить нашу жизнь в Церкви. Потому что так проще. Потому что то, что не имеет смысла, — за то не надо и отвечать. Нет смысла — нет ответа. Для многих христиан, к величайшему сожалению, жизнь христианская, жизнь духовная стала некой системой1, и самый главный вопрос, который стоит перед современным православным, — что можно, а что нельзя.» (Сёрен Кьеркегор, p. 17)
ПОЛЕВАЯ ЛИЛИЯ И ПТИЦА НЕБЕСНАЯ1 ТРИ БЛАГОЧЕСТИВЫЕ БЕСЕДЫ
Предисловие
«Эта небольшая книга (обстоятельства выхода которой в свет напоминают мне о моих первых «Двух назидательных беседах» (1843), вышедших сразу после «Или-или»1, и отдельно о первом предисловии к ним) пробудит, надеюсь, те же воспоминания и «в том единственном, кого я с радостью и благодарностью называю моим читателем»: «незаметно явившись на свет, эта книга страстно желает оставаться и впредь неприметной — как маленький цветок, укрывшийся в огромном лесу». Об этом напомнят ему обстоятельства, при которых книга выходит в свет; и также, надеюсь, он вспомнит предисловие к «Двум назидательным беседам» (1844): к беседам, «предложенным правой рукою», — в противоположность тому, что под псевдонимом предлагалось и предлагается левой. 5 мая2 1849 г. С. К.» (Сёрен Кьеркегор, p. 23)
МОЛИТВА
«Отец наш небесный! Помоги нам научиться понимать то, о чем едва ли услышишь среди людей — особенно же в толпе; то, что, узнав где-то в другом месте, так легко среди людей забывают: понимать, что значит быть человеком и сколь благочестиво — искать им быть! Позволь и помоги нам научиться этому а если мы забыли это, то вновь научиться этому у лилии и птицы: научиться не сразу и в полноте, но хотя бы отчасти, учась мало-помалу; позволь нам в этот раз научиться у лилии и птицы молчанию, послушанию, радости!» (Сёрен Кьеркегор, p. 24)
ЕВАНГЕЛИЕ 15-ГО ВОСКРЕСЕНЬЯ ПОСЛЕ ТРОИЦЫ
«Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне. Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды? Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры! Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? потому что всего этого ищут язычники, и потому, что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы.» (Сёрен Кьеркегор, p. 24) ЕВАНГЕЛИЕ 15-ГО ВОСКРЕСЕНЬЯ ПОСЛЕ ТРОИЦЫ (Мф. 6:24—34.)
Дальше Кьеркегор приводит цитату вооброжаемоего поэта и я хочу отвлечься и обратить внимание на этот фрагмент:
«О, если бы я был цветком или если бы я был как цветок на лугу, счастливо влюбленный в самого себя — и только: я, кто и в своем сердце чувствует свойственный людям сердечный разлад — в сердце, которое столь самолюбиво, что способно со всем и со всеми порвать и которое может так любить, что способно пожертвовать всем» (Сёрен Кьеркегор, p. 27)
Мы часто сегодня слышим, что нужно бороться с эгоизмом и нарциссизмом в себе. Но это не находится на уровне мыслей, логики. Это находится на уровне прошивки — в глубине нас. И доступ к этому невозможно получить через простое «Не будь таким, будь таким.». Можно направить взгляд человека на это, но нельзя заставить изменить.
Кьеркегор не случайно начинает с цитаты поэта. Это эстетик, который принимает свои ограничения и восхищается птицей и лилией:
«Поэтому кажется едва ли не жестоким, когда, превознося лилию и птицу, Евангелие говорит: ты должен быть таким, как они, — ах, я, в ком желание этого столь искренно, столь искренно, столь искренно: о, если бы я был как птица небесная, как полевая лилия. Но мне самому стать таким — нет, это невозможно; именно поэтому мое желание столь неподдельно, столь печально и все же столь горячо во мне. Как жестоко Евангелие, когда оно говорит мне такие слова, словно хочет свести меня с ума: говорит, что я должен быть тем, чем я не являюсь и не способен быть, — чувство невозможности этого столь же глубоко во мне, сколь глубоко во мне желание быть этим. Я не в силах понять Евангелие; мы говорим на разных языках, — ведь то, что я в нем понимаю, убийственно для меня» (Сёрен Кьеркегор, p. 27)
И тут очень важная штука. Поэт не притворяется. Его желание настоящее. Он действительно страдает от собственной разорванности, действительно завидует простоте птицы и лилии.
Но евангелие отвечает поэту: «Так стань таким. Учись у них».
Эстетический человек может невероятно тонко чувствовать {истину}, даже страдать от неё, но всё ещё держать её на расстоянии в форме прекрасного переживания.
Керкьегор хочет убрать это расстояние. Не как это красиво сказано, а что это требует от тебя.
🤖:
Причём «стать птицей или лилией» у Кьеркегора, конечно, значит не перестать быть сложным человеком. Это значит научиться тому, чему они символически учат: простоте перед Богом, доверию, присутствию в сегодняшнем дне, отказу мучительно обеспечивать самого себя будущим.
Кьеркегор спрашивает поэта: «Ты прекрасно увидел лилию. А теперь чему ты у неё научился?».
Дальше Кьеркегор пишет:
Поэт — это дитя боли, которого, однако, отец называет чадом радости.
И тут же идёт сноска из Библии:
Быт. 35:18. Рахиль, умирая после тяжелых родов, нарекла родившемуся сыну имя Бенони, «дитя боли», но Иаков назвал его Вениамином, «чадом радости».
И дальше:
«У поэта желание превращается в боль; и это — то самое желание, то горячее желание, что веселит и опьяняет людские сердца сильнее вина, сильнее первых весенних почек, сильнее, чем первая звезда, которую, устав ото дня, радостно приветствуют в ожидании ночи, сильней, чем последняя звезда, с которой прощаются на рассвете.» (Сёрен Кьеркегор, p. 28)
Т.е. для поэта важна именно эта боль.
И дальше ключ ко всему этому фрагменту:
«Поэт — дитя вечности, но ему недостает {серьезности вечности}.» (Сёрен Кьеркегор, p. 28)
🤖:
И я бы даже не говорил, что Кьеркегор хочет уничтожить в человеке поэта. Скорее он хочет, чтобы поэт прошёл дальше собственной поэзии.
Не перестал видеть лилию как образ.
А однажды после всех красивых слов действительно чему-то у неё научился.
И дальше:
«Но если ему сказали бы вместе с Евангелием: это серьезно, как раз это — серьезно, птица всерьез учитель для нас, — поэт, вероятно, рассмеялся бы и придумал бы шутку по поводу лилии и птицы, да такую смешную, что никто из нас не удержался бы от смеха — даже самый серьезный человек из всех, когда-либо живших на земле; но все это не тронуло бы Евангелие.» (Сёрен Кьеркегор, p. 29)
Поэт сначала попытался бы растрогать печалью. Но это серьёзно. Тогда он попытался бы рассмеяться. Но это серьёзно — «Учись у птицы и лилии.».
«Евангелие столь серьезно, что никакая поэтическая грусть не способна затронуть его, а она ведь способна затронуть и самого серьезного человека, так что он уступит ей на мгновение, погрузится в думы поэта, вздохнет с ним и скажет: «Милый, для тебя нет ничего невозможного!» Я даже не решаюсь сказать: «Ты должен», — но Евангелие смеет повелительно обращаться к поэту, говоря, что он должен быть как птица. И Евангелие столь серьезно, что самая неотразимая выдумка поэта не заставит его улыбнуться.» (Сёрен Кьеркегор, p. 29)
Я вижу это сегодня. Мы романтизируем, но не пониманием практическую пользу. Например, даже сейчас я читаю эту книгу и вроде бы просто читаю очередную книгу, но у меня в руках способность остановиться и, наконец, обратить на что-то внимание.
И дальше Кьеркегор показывает нам силу «Ты должен» на примере ребёнка:
«И ребенок никогда не говорит: я не могу. Ребенок не смеет так сказать, да это и неправда, — одно здесь причина другого: ведь именно потому, что ребенок не смеет сказать «я не могу», неправда, что он не может, — он может на самом деле: ведь не мочь возможно лишь тогда, когда ты смеешь предпочесть нечто другое, вернее, ничто — так что здесь все дело в том, смеешь ли ты предпочесть что-то другое. И ребенок никогда не ищет отговорок или оправданий, он ведь понимает со страшной честностью, что здесь нет и не может быть никакой отговорки и никакого оправдания, ведь нигде — ни на небе, ни на земле, ни в гостиной, ни в саду — нет такого укрытия, где можно было бы спрятаться от этого «ты должен».» (Сёрен Кьеркегор, p. 30)
🤖:
Поэтому ребёнок говорит:
«к чему тянуть время, ведь я всё равно должен».
Это очень кьеркегоровская вещь. Если ответ уже известен, дополнительные размышления не всегда углубляют истину. Иногда они просто увеличивают расстояние между истиной и моей жизнью.
🤖:
Есть ли в моей жизни вещи, о которых я уже достаточно долго знаю, что должен их сделать, но продолжаю превращать ясное «должен» в интеллектуальную проблему?
Здесь уже появляется та самая «серьёзность вечности», о которой он говорил выше. Не перестать думать. А знать момент, когда думать уже достаточно и пора жить тем, что ты понял.
И ведь он не просто так приводит нам в пример ребёнка. Это не какой-то незнакомый нам ребёнок. Это мы. Кьеркегор возвращает нас к собственной утраченной способности.
Он говорит: «вспомни себя».
Дальше Кьеркегор приводит нам пример молчание птицы и лилии:
«Давайте как у учителей будем учиться у лилии и птицы молчанию, или учиться молчать. Ведь, пожалуй, именно речь в первую очередь отличает человека от животного и, если угодно, еще в большей мере от лилии.» (Сёрен Кьеркегор, p. 31)
И здесь я бы смотрел на молчание как на то же послушание, безмолвное и послушное принятие ребёнка. Ведь наша речь это мысли, рефлексия
«Но из того, что способность говорить является своего рода преимуществом, отнюдь не следует, что не должно быть искусства молчать или что это искусство должно быть ничего не значащим; напротив, именно потому, что человек способен говорить, существует и искусство молчать, а поскольку человек так легко соблазняется своей способностью говорить, умение молчать — это великое искусство. И учиться ему можно у безмолвных учителей: лилии и птицы.» (Сёрен Кьеркегор, p. 31)
🤖:
Искусство молчания у Кьеркегора, мне кажется, можно сформулировать так: не перестать мыслить, а перестать бесконечно заслонять мыслью то, что уже стало ясным. И тогда молчание действительно становится началом послушания. Сначала ты перестаёшь отвечать Богу своим бесконечным «да, но». И только после этого вообще можешь услышать, что от тебя требуется.
В. Как можно сформулировать искусство молчания у Кьеркегора?
О. Не размышлять о том, что уже ясно.