Горгий («Диалоги» Платона)
Я долго не мог подступиться к Платону, потому что не знал, с чего начать. Наставника у меня, к сожалению, пока нет (см. Наставник наставляет на путь к мировоззрению и знанию ), а читать всё от корки до корки неэффективно и быстро демотивирует. Объём Платона, мягко говоря, впечатляет.
Не помню, как пришёл к «Горгию», но, сделав несколько шагов, увлёкся. Кажется, я понял формат диалогов и мне нравится этот путь. Использую ChatGPT в роли наставника, который терпеливо объясняет сложные моменты и помогает мне постепенно пересобирать понимание.
Иду не спеша и вдумчиво, стараюсь не потеряться и не увязнуть.
Зачем диалог
«Горгий» работает не как трактат, а как сцена. Смысл собирается не из утверждения «так и так», а из столкновения голосов. Важна не «позиция автора», а то, как мысль проходит через сопротивление, паузы, стыд, подмены, уточнения. Диалог втягивает внутрь и запускает спор прямо во время чтения.
Горгий, Пол, Калликл
Горгий. Мастер речи. Техника убеждения и форма. Инструмент легко отрывается от ответственности за то, куда его направят.
Пол. Ученик. Вера в силу риторики, в победу через слово, в возможность «делать что хочешь» и избегать расплаты.
Калликл. Снятая маска. Сила как норма, «природа против обычая», стыд как средство давления, философия как «детство».
Эта тройка устроена как лестница: инструмент, желание власти, идеология силы.
Переворот понятия «силы»
Сократ подрывает привычное «силён = может».
Вот как велика моя сила в нашем городе». Ты бы не поверил, а я показал бы тебе свой кинжал… …Но тогда уже не в том состоит великая сила, чтобы поступать, как сочтешь нужным. Что ты на это скажешь?
Пример с кинжалом и поджогом показывает: если «сила» это просто способность причинять вред и навязывать волю, тогда силён и преступник. Значит, сила должна измеряться не фактом возможности, а тем, к чему действие ведёт. К благу или к разрушению.
Боль и вред: две оси
В диалоге разводятся два уровня: внешняя боль и внутренний вред.
Самое безобразное всегда причиняет либо самое большое страдание, либо самый большой вред…
Эта связка становится рычагом. Внешнее страдание само по себе не главный ужас. Главный ужас это внутренний вред, порча души: несправедливость, невоздержность, трусость, невежество. «Успех» и «безнаказанность» на внешней шкале могут совпадать с внутренней деградацией.
Наказание как «лечение» виновного
Сократ вводит медицинскую метафору: справедливое наказание для виновного не главное зло, а болезненная процедура, которая может остановить внутреннее разрушение.
…не скрывать [проступка], а выставлять на свет, пусть провинившийся понесет наказание и выздоровеет… …как в те мгновения, когда ложишься под нож или раскаленное железо врача… …и сам будь первым своим обвинителем…
Здесь важна логика: величайшее зло не расплата, а то, чтобы остаться несправедливым и жить дальше, закрепив зло внутри.
Парадокс «пожелай врагу безнаказанности»
Сократ доводит позицию Пола до края, чтобы она стала видна как чудовище.
…если твой враг несправедливо обидел другого человека, нужно всеми средствами… добиваться, чтобы он остался безнаказанным… …лучше всего никогда (пусть живет вечно, оставаясь негодяем!)…
Это не совет «как поступать». Это демонстрация вывода. Если наказание считать злом, то «настоящая месть» это оставить врага без суда и без изменения, закрепить в нём болезнь. Безнаказанность превращается в худшую участь.
Что не так с «красноречием»
В «Горгии» критикуется не ясная речь как такая, а риторика как техника победы и впечатления, отделённая от истины и ответственности. В этом смысле красноречие становится полезным прежде всего там, где нужно оправдывать, прикрывать, обходить расплату и управлять мнением.
Рабочее различие: речь может усиливать истину, а может подбирать «истину» под заранее выбранный эффект. Во втором случае сначала появляется цель впечатлить или победить, потом под неё подгоняются факты и аргументы.
Вход Калликла: второй слой
Первый сигнал это неверие в серьёзность Сократа и обращение через третье лицо.
Скажи мне, пожалуйста, Херефонт, это Сократ всерьез говорит или шутит?
Спор переводится в социальную плоскость. Прежде чем обсуждать мысль, мысль делают «смешной». Начинается стыдовое давление: философию ставят в позицию «неадекватности» или «игры».
Калликл: природа против обычая, закон как инструмент слабых
Калликл обвиняет Сократа в «коварной игре словами». Будто бы вопросы подстраиваются так, что собеседник неизбежно запутается между «природой» и «обычаем». Затем идёт его тезис:
- обычай и законы это изобретение большинства слабых ради собственной выгоды
- равенство это дрессировка «львят»
- по природе справедливо, когда сильный выше слабого
- примеры завоевателей подаются как подтверждение «закона природы»
Ключевой эффект: «как устроено» незаметно превращается в «как правильно».
Удар по уязвимости философа
Один из самых современных фрагментов Калликла про суд, тюрьму и беспомощность перед негодяем:
…если бы сегодня тебя схватили… бросили в тюрьму… ты оказался бы совершенно беззащитен… и умер бы, если бы тому вздумалось потребовать… смертного приговора.
Опасность это факт. Стыд это рычаг. Опасность можно признать и всё равно держаться выбранной шкалы. Стыд пытается сломать шкалу изнутри и заставить перейти на критерий «выживаемости» и «победы» как на единственную меру правоты.
Маркеры для дальнейшего чтения Калликла
- где спор про смысл подменяется спором про статус («мужчина/раб», «взрослый/детский», «практичный/смешной»)
- где «природа» используется как печать, закрывающая разговор
- где из «так есть» делается «так должно быть»
- где мысль атакуется не аргументом, а стыдом и социальным обесцениванием
- где «сила» склеивается с «правом», а «победа» с «добром»
Короткий компас 🧭
Внутренняя ось «Горгия» до этого момента такая: внешняя боль и внешняя победа не совпадают автоматически с благом. Главный вопрос это то, что происходит с человеком изнутри, когда он оправдывает зло и когда прячет его за речью и успехом. Калликл делает ставку на внешний критерий силы и стыда. Сократ удерживает критерий внутренней меры и справедливости.
(тут ещё хочу оставить для себя пару цитат)
Интересно как Калликл уверен в своей правоте и смотрит на Сократа как на наивного юнца, ничего не понимающего в жизни:
«Такова истина, Сократ, и ты в этом убедишься, если бросишь, наконец, философию и приступишь к делам поважнее. Да, разумеется, есть своя прелесть и у философии, если заниматься ею умеренно и в молодом возрасте; но стоит задержаться на ней дольше, чем следует, и она погибель для человека! Если даже ты очень даровит, но посвящаешь философии более зрелые свои годы, d ты неизбежно останешься без того опыта, какой нужен, чтобы стать человеком достойным и уважаемым. Ты останешься несведущ в законах своего города, в том, как вести с людьми деловые беседы – частные ли или государственного значения, безразлично, – в радостях и желаниях, одним словом, совершенно несведущ в человеческих нравах. И к чему бы ты тогда ни приступил, чем бы ни занялся – своим ли делом, пли государственным, ты будешь смешон, так же, вероятно, как будет смешон государственный муж, если вмешается в ваши философские рассуждения и беседы.» (Платон, 1986, p. 345)
Взглад Калликла это взгляд многих людей сегодня. Философия — какая-то ерунда и простое увлечение для слабаков. Сильный всегда прав.
И дальше он проболжает:
«Но когда слышишь, как лепечет взрослый, и видишь, как он по-детски резвится, это кажется смехотворным, недостойным мужчины и заслуживающим кнута. c Совершенно так же отношусь я и к приверженцам философии. Видя увлечение ею у безусого юноши, я очень доволен, мне это представляется уместным, я считаю это признаком благородного образа мыслей; того же, кто совсем чужд философии, считаю человеком низменным, который сам никогда не найдет себя пригодным ни на что прекрасное и благородное. Но когда я вижу человека в летах, который все еще углублен в философию и не думает с ней расставаться, тут уже, Сократ, по-моему, требуется кнут!» (Платон, 1986, p. 346)
И, наконец, заканчивает Калликл свой монолог так:
Не с тех бери пример, кто копается в мелочах, опровергая друг друга, но с тех, кто владеет богатством, славою и многими иными благами.